- Аня, не спеши отчаиваться, - сказала Агнесса, когда Аня вкратце описала ей свое «свидание» с Ашотом, - насколько я его знаю, там не все так безнадежно. – Немного подумав, Агнесса добавила: - И потом, если тебе будет уж совсем невмоготу, то Ашот может узнать такое о своей «невесте», что ему мало не покажется...

- Ты про что?

- Пока еще рано это форсировать, но ты мне в тысячу раз ближе и дороже, чем Арминка, и я не допущу, чтобы из-за нее ты страдала...

- Несс, ну при чем тут прошлое Арминки, если это он, - Ашот – такой дурак! Пусть получает то, чего заслуживает! Мне был важен его добровольный, осознанный выбор, и он его, кажется, сделал.

Тем временем Ашот пытался безуспешно дозвониться до Ани и то и дело оставлял ей сообщения на автоответчике, раздражая ее еще больше. Более того, с каждой минутой, мысли о женитьбе на Арминэ становились ему все более неприятны. Он любил ее – то ли по инерции – отголоском многолетнего безответного чувства, то ли в силу четкого разделения в сознании между любовью «приличной» - для родни, и «неприличной» - для себя, любимого. В свою очередь Арминэ, постоянно находясь под телефонно-скайповым давлением из Еревана, была в принципе готова в любой момент ответить на предложение Ашота. Она уже смогла в определенном смысле распланировать свою дальнейшую жизнь. Она никогда не перестанет добиваться Давида и, возможно, в один прекрасный день он станет ее любовником. Ашот – будет мужем, - «для приличия». И, даже если никогда в жизни не добьется она расположения Давида, – по крайней мере, ей будет чем занимать свои эмоции в дальнейшем. Как ни странно, девушка, хоть и понимала всю парадоксальность ситуации, она все же сознавала, что иначе никак не получится, ибо пришлось бы пожертвовать либо своими личными интересами, либо добрыми отношениями с родными, чего она не могла представить даже в страшном сне. Ее мечтой всегда было принадлежать одному только любимому, однако жизнь внесла свои коррективы, и девушка была готова с этим смириться, так как не видела иного выхода. Она была уже достаточно взрослой, чтобы не верить во все идиллические картинки отфотошопленного семейного счастья своих соседей, друзей и родных, которые они тем больше демонстрировали напоказ, чем меньше имели. Перед ней как на ладони, ускоренными картинками ростков, вырывающихся из-под земли, вставали все новые и новые обстоятельства жизни всех, кого она знала, и ей становилось жутко не по себе от сознания того, сколько фальши и лицемерия люди допускают в своей единственной и неповторимой жизни, кладя свое счастье, а порой и свое «я» на алтарь доисторических традиций, слишком уж болезненно вписывающихся в сегодняшние реалии. Она знала пары, поженившиеся по любви, - как им повезло! Но любовь иногда проходит, и пары эти продолжают жить семейной жизнью, терпеть, мириться, «научно обосновывать» – просто чтобы не «унижаться» разводом. И правильно! Ведь не все любовь в этой жизни! Есть ответственность, долг и милосердие, - но все это земное, предназначенное для испытаний и закалки. Любовь же – это награда, благословение и блаженство, а все это слишком дорого, чтобы каждый мог себе позволить! Потому в отношениях людей так много суррогата. Впрочем, Арминэ уже решила для себя – когда-нибудь! – набраться смелости и взбрыкнуть. Возможно, в будущем, когда будет более в себе уверена, и когда, к тому же, родители, возможно, станут более терпимы (что порой случается у людей с возрастом).

За те несколько недель перед новой, второй встречей Агнессы со Стэном в Ла Реконкисте, - случилось несколько примечательных событий. Но самым заметным для большинства участников истории было, пожалуй, известие о том, что детям Давида одобрили визу, и они могут в ближайшее время переехать из Еревана в Калифорнию на постоянное место жительства. Седа проявила неожиданное хладнокровие во всей этой истории, то и дело переговариваясь с Давидом о том, что с ними прислать, какая им будет нужна одежда, какие вещи, какие бумаги; сопровождая детей по всяким инстанциям, подписывая все, что необходимо; то и дело веля детям навещать бабушку с дедушкой, - родителей Давида, - в то время как раньше дети и сами делали это по собственной инициативе. Когда ее спрашивали, не хотелось бы ли ей самой присоединиться к детям и оказаться в Америке, - она отвечала, что, хоть и будет скучать по детям, но они уже почти взрослые, а она «в Америке никому не нужна», и что здесь, в Ереване, она «нужнее». Когда же ей задавали вопрос, нет ли у нее близкого человека в Ереване, она отвечала, что никогда бы не позволила себе, «будучи замужем», подавать такой пример своим дочерям. Поскольку у Седы не было ни родных, ни близких, памятуя о том, что вся ее семья погибла в Ленинакане, и нашлась лишь старая тетка, - и поскольку не было у нее и работы, - ей было довольно просто избегать навязчивых «участливых» вопросов и нежелательных тем для праздных разговоров. Она, казалось, настолько давно и покорно примирилась со своим одиночеством, что оно просто стало частью ее существа, и ей, кажется, было сложно представить себе другую жизнь или возжелать чего-то иного. «Мне теперь нужно будет присылать гораздо меньше денег, так как основную часть я тратила только на детей!» - заявила она Давиду, который, хоть и не был против того, чтобы обеспечивать Седу в Ереване, все же обещал ей воспользоваться связями и подыскать ей работу.

Что касается Ашота, то отказ Ани оказал на него неожиданное воздействие, и он все это время посвятил восстановлению отношений с Аней, повторному завоеванию ее былой симпатии. Впрочем, ему это давалось с большим трудом.

- Ты не хочешь выслушать меня? Для тебя более важны формальности, нежели реальность? – уговаривал он ее то в эсэмэсках, то в сообщениях по телефону.

Аня же решила не отвечать ни на одно послание и ни на один звонок Ашота до того момента, пока он не сделает ей предложение.

- Мне больше не о чем с ним говорить, кроме этого. Только этот поступок сможет восстановить мое отношение к нему. Все остальное – это не тема для меня! Мне нужно исключительно замужество! И не только потому, что он мне нравится!

Арминэ, хоть и пребывала в недоумении по поводу затянувшегося молчания Ашота, оно ей было лишь на руку, и ничуть не мешало жить так, как ей хотелось и моглось. А моглось-то ей не особо много, ибо Агнесса – счастливая и чем-то окрыленная в последнее время, то и дело вдохновляла Давида на новые «подвиги» в виде разных прогулок, встреч, подарков и новых витков обожания. Да и Агнессе нравилось теперь чувствовать, как ее эйфория по поводу приближающейся встречи с Принцем воздействует не только на чувства и реакции Давида, но и на все, с чем ей приходится иметь дело. Все спорится, поддается и удается – легко и весело, чуть ли не как по мановению волшебной палочки! Близость Давида вовсе не казалась ей излишней или нежелательной. Более того, она чуть ли не физически ощущала, что Давид явно подпитывается из ее будто неиссякаемого источника положительных эмоций и вдохновения. Если бы только мужчины могли точно знать, кто именно сейчас живет в сердце и в мыслях их окрыленной лицемерной возлюбленной, то, возможно, они и не всегда восторгались бы ее окрыленностью, ибо зачастую она вдохновлена и подпитывается мыслями о совершенно другом человеке.

В вечер накануне встречи, распрощавшись со Стэном на чате, Агнесса, которой было еще рано ложиться спать, решила ответить, наконец, Ветру, который уже на протяжении двух часов забрасывает ее приветствиями, признаниями и различными описаниями, которые она попросту игнорировала, ибо была слишком занята Принцем, не будучи способной отвлечься от него ни на секунду, поскольку либо обдумывала ответы ему, либо с восторгом и умилением перечитывала более ранние куски беседы.

Что касается Ветра, то он при всем при этом, каким-то странным, даже мистическим образом, стал для нее чуть ли не самым авторитетным наставником, гуру, даже «душеприказчиком»! Она, – не имея понятия о том, как он выглядит и почти ничего нем не зная, - чувствовала в нем неизбывные душевные силы, несомненную мудрость, эмоциональную надежность и духовное богатство. Она делилась с ним всем, что происходило в ее жизни, - обходя лишь личную тему. Ей – по какой-то причине, о которой она ленилась или попросту не удосуживалась задуматься, хотелось выглядеть свободной в глазах Ветра, - свободной от каких либо эмоциональных обязательств перед другими мужчинами. Да и Ветер давно уже не спрашивал ее про тот «неправильный» роман с женатым, и это его торжественное молчание если и было реально основано на его нежелании слышать о других мужчинах в жизни его «королевы», Агнессе оно казалось лишь его уверенностью в том, что высказанное им мнение было услышано, понято и принято к исполнению, и ей не хотелось, – а скорее она попросту стеснялась – сознаться Ветру, что ее чувства к «женатому» все так же сильны, актуальны и жизненно важны для нее. Чуть ли не впервые в жизни, – во всяком случае, впервые за долгие десятилетия – появился в ее жизни человек, перед которым ей могло бы быть попросту стыдно за что-либо, чего она никогда не стыдилась при других, - и в этом полностью его заслуга: его принципиальность, умение быть убедительно и бесспорно правым, его знания, его человеческая мягкость и, наконец, его глубокие и нежные чувства к ней, которые она не могла не уважать.

- Я здесь, Ветер! Прости, что не отвечала так долго.

- Я рад! Жаль только, что я не знаю причин, мешавших моей королеве отвечать мне все это время! Я ведь видел ее в онлайне!

- Я решила немного наказать тебя.

- Ауч! За что же это, королева?

- А за то, что ты до сих пор не прислал мне своей фотографии, а в профиле у тебя тут все что угодно, кроме твоего загадочного облика.

- Королева, внешность обманчива.

- Так любят говорить не очень привлекательные люди. Ты из таких?

- Не мне судить, но я уверен, что будь тебе известно, как я выгляжу, ты бы наверняка не стала воспринимать меня всерьез.

- Как это? Почему?

- Ну, во-первых, я выгляжу несколько моложе...

- Это, я скорее всего переживу. Что еще?

- А еще я выгляжу немного глуповатым.

- Как клоун?

- Ну хорошо, королева, я не хочу, чтобы ты мучилась догадками. Если ты обещаешь мне никогда больше не «наказывать» меня двухчасовым молчанием, то я сейчас сделаю пару фото специально для тебя. Как тебе условия сделки?

- Гениальные условия, Ветер! Я согласна и умолкаю до того момента, пока не увижу твои фото! Жду их на своем е-мейле.

Через несколько минут, открыв вложенные Ветром файлы, Агнесса на некоторое время застыла перед монитором, будто впав в прострацию. С экрана на нее смотрели глаза какого-то необычного цвета – голубого с фиолетовым отливом, заискивающие, чуть прищуренные, и наполненные при этом настолько глубокой и беззаветной нежностью, что Агнессе было трудно оторвать от них взгляд, хотя «отрываться» явно было на что. Это лицо – мужественное, волевое, с тяжелыми и прекрасными в своем первозданном совершенстве чертами, - показалось ей не просто знакомым, но даже родным! Ветер прекрасен! Нет, он просто великолепен! В этом изысканном черном пиджаке в тоненькую полосочку, в этой белой рубашке и с аккуратно повязанным галстуком цвета белого золота! Это было «лицо с обложки»!

«А теперь я переоденусь, наконец, в домашнее, сяду на свою кровать и призывно похлопаю по ней рукой, приглашая тебя, Королева, разделить со мной это ложе», - написал Ветер в послании, с которым прислал следующий файл. «Сяду» на кровать?» – подумалось Агнессе. Да он так там развалился, широко раздвинув поджарые ноги в джинсах, хитро и чуть устало улыбаясь слегка приоткрытым ртом, и положив на бедро огромную, красивую кисть с длинными, нервными пальцами, что Агнессе захотелось прямо сейчас оказаться в этой комнате и, не расстегивая пуговиц на этой шелковой белой сорочке – просто сорвать ее с него, обнажив несомненно натренированный торс!

- Послушай, Ветер, теперь я, кажется, понимаю, почему ты так конспирировался! Ты наверняка – известный актер! Твое лицо мне до боли знакомо, и на фото ты выглядишь так, будто находиться перед камерой – это основное твое занятие по жизни. Ты прекрасен, ты просто божественен, - только я не очень хорошо знакома с американским шоу-бизнесом. Скажи, кто ты? Как тебя зовут? Я обещаю, что никому не раззвоню об этом, хотя это будет и нелегко! Шутка ли – дружить со звездой!

- Я рад, что тебе понравились мои фотографии, королева, но я вынужден тебя разочаровать. Я не актер, я больше художник. А имя мое вовсе не такое известное, но раз уж ты все равно развенчала мою таинственность, то будем последовательными. Меня зовут Роберт Дитц-Майер. Как видишь, это имя не говорит тебе ни о чем...

Продолжение следует